Советская идеология была иллюзорной, фальшивой, но очень сильной. Вспомните, что вам читали в детском саду? Как Ленин на санках катается, как Ленин обманул жандармов, как Ленин белочек в лесу кормит. В фойе каждой школы стоял бюст Ленина. Человек становится зомбированным, и большинство потом с трудом из этого вылезает. Наверное, нужно, чтобы еще несколько поколений сменилось. Я знаю одно: любая империя, которая собирается силой, рано или поздно взрывается, это закон. И еще я знаю, что каждое новое поколение пусть чуточку, но умнее предыдущего. Когда говорят, мол, в наше время были люди, а сейчас молодежь не та, — это чушь. Мы разве что покрепче, потому что войну пережили. Просто закалка такая. А что, мы были умнее? Нет. Так что все впереди. А пока я стараюсь держаться от всего этого подальше. Я вас не трогаю — и вы меня не трогайте. Я делаю свое дело.
За что Махно бандитом объявили? За неподчинение советской власти. Пришла продразверстка, приказали отдать хлеб. А он поставил пулеметы по периметру Гуляйполя и сказал: хорошо, мы вам — хлеб, а вы нам — плуги, косы, грабли. А так просто хрен вы что у меня получите. И у всех хлеб отобрали, а с Гуляйполя ни зернышка не взяли. И советская власть насторожилась: ишь ты, это ведь может стать примером для кого-то еще. Сейчас Гуляйполе, а потом на города перекинется? Надо придавить. И объявили Махно бандитом и уголовником. Вот я, наверное, как он, вокруг своего поля пулеметы поставил. И пускаю внутрь только того, кого считаю нужным.
Я рос с обычной дворовой шпаной в Лефортове, всех воров Бауманского района знал поименно. Мои родители — совершенно тихие, застенчивые люди, никогда ни во что не вмешивались. Но я помню, что, когда были похороны Сталина и гудели гудки заводов, фабрик и паровозов, я вдруг начал петь что-то веселое, и отец не смог меня заставить замолчать. А потом я пошел в свой драмкружок. Вижу, что все девки сидят перед портретом Сталина и плачут. Спрашиваю у них: «Вы чего ревете? Нашли из-за чего». Они опешили: «Как ты можешь? Отец родной умер!» А я говорю: «Курицы вы мокрые, сдох самый страшный человек на свете». Я это просто нутром чувствовал, мне никто не говорил об этом. Информации ведь не было никакой, только потом все узнали, что он на самом деле творил.
Я должен был ехать на съемки «Семнадцати мгновений весны» в ГДР. Мне объявляют: «Нужно пройти выездную комиссию в райкоме партии». «Так я же не член партии», — говорю. «Неважно. Не пройдете комиссию — никуда не поедете». Звонила Лиознова, уговаривала... Ну пошел, куда деваться, вместе со всеми. Захожу в комнату, там сидят ребята в черных костюмах и галстуках, тетки в голубых платьях с янтарными брошками — все одинаковые, жуть просто. И первый вопрос, который они мне задают: «Опишите флаг Советского Союза». Я багровею. Говорю им: «Я что, живу не в этом государстве? Или у меня глаз дергается, слюни текут и я кажусь вам идиотом?» Они повторяют вопрос. Ну я и ответил тогда: «Черный фон, посредине череп, под ним две скрещенные берцовые кости». У них паралич наступил. Пошушукались немного, потом говорят: «Вы свободны». Выхожу — сидят Лиознова, Плятт, еще кто-то. Спрашивают: «Ну как там?» «Замечательно, — отвечаю, — встреча прошла в теплой дружественной обстановке». А вечером мне звонит директор Театра на Малой Бронной: «Лев Константинович, что вы натворили! Звонят из райкома, орут, что у вас за театр такой!» Я говорю: «Ну или увольняйте меня, или терпите. Только увольнять оснований вроде бы нет...» Вот после этого мне выезд на три года закрыли. И звание мое положили под сукно.
argumentua.com
